December 13th, 2018

(no subject)

Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская - вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс.

Но дни и в мирные и в кровавые годы летят как стрела, и молодые Турбины не заметили, как в крепком морозе наступил белый, мохнатый декабрь. О, елочный дед наш, сверкающий снегом и счастьем! Мама, светлая королева, где же ты?

Давно уже начало мести с севера, и метет, и метет, и не перестает, и чем дальше, тем хуже. Вернулся старший Турбин в родной город после первого удара, потрясшего горы над Днепром. Ну, думается, вот перестанет, начнется та жизнь, о которой пишется в шоколадных книгах, но она не только не начинается, а кругом становится все страшнее и страшнее. На севере воет и воет вьюга, а здесь под ногами глухо погромыхивает, ворчит встревоженная утроба земли. Восемнадцатый год летит к концу и день ото дня глядит все грознее и щетинистей.

Как-то, в сумерки, вскоре после похорон матери, Алексей Турбин, придя к отцу Александру, сказал:
- Да, печаль у нас, отец Александр. Трудно маму забывать, а тут еще такое тяжелое время... Главное, ведь только что вернулся, думал, наладим жизнь, и вот...
Он умолк и, сидя у стола, в сумерках, задумался и посмотрел вдаль. Ветви в церковном дворе закрыли и домишко священника. Казалось, что сейчас же за стеной тесного кабинетика, забитого книгами, начинается весенний, таинственный спутанный лес. Город по-вечернему глухо шумел, пахло сиренью.
- Что сделаешь, что сделаешь, - конфузливо забормотал священник. (Он всегда конфузился, если приходилось беседовать с людьми.) - Воля божья.
- Может, кончится все это когда-нибудь? Дальше-то лучше будет? - неизвестно у кого спросил Турбин.
Священник шевельнулся в кресле.
- Тяжкое, тяжкое время, что говорить, - пробормотал он, - но унывать-то не следует...
Потом вдруг наложил белую руку, выпростав ее из темного рукава ряски, на пачку книжек и раскрыл верхнюю, там, где она была заложена вышитой цветной закладкой.
- Уныния допускать нельзя, - конфузливо, но как-то очень убедительно проговорил он. - Большой грех - уныние... Хотя кажется мне, что испытания будут еще. Как же, как же, большие испытания, - он говорил все увереннее. - Я последнее время все, знаете ли, за книжечками сижу, по специальности, конечно, больше все богословские...
Он приподнял книгу так, чтобы последний свет из окна упал на страницу, и прочитал:
- "Третий ангел вылил чашу свою в реки и источники вод; и сделалась кровь".

(no subject)

Гражданам, в особенности оседлым в Городе и уже испытавшим первые  взрывы  междоусобной
брани, было  не  только  не  до  юмора,  но  и  вообще  не  до  каких-либо
размышлений. Избрание состоялось с ошеломляющей быстротой - и слава  богу.
Гетман воцарился - и прекрасно. Лишь бы только на рынках было мясо и хлеб,
а на улицах  не  было  стрельбы,  чтобы,  ради  самого  господа,  не  было
большевиков, и чтобы простой народ не грабил. Ну что ж, все это более  или
менее осуществилось при гетмане, пожалуй, даже в значительной степени.  По
крайней мере, прибегающие москвичи и петербуржцы  и  большинство  горожан,
хоть и смеялись над странной  гетманской  страной,  которую  они,  подобно
капитану Тальбергу, называли опереткой, невсамделишным  царством,  гетмана
славословили искренне... и... "Дай бог, чтобы это продолжалось вечно".
   Но вот могло ли это продолжаться вечно, никто бы не мог сказать, и даже
сам гетман. Да-с.